 Священноисповедник Николай Могилевский, архиепископ Алма-Атинский и Казахстанский на смертном одре
Еще фотографии >>> 25 октября Православной Церковь отмечает память священноисповедника Николая (Могилевского), митрополита Алма-Атинского и Казахстанского. Прожив трудную жизнь, неоднократно находясь между жизнью и смертью, отбыв четыре срока тюремного заключения за исповедание Православия, владыка Николай, тем не менее, сохранил добрый нрав, умея расположить к себе даже самых ярых своих противников. Его жизнь была отмечена многими чудесами и явной милостью Божией. Ныне он почитается как защитник и небесный молитвенник города Алма-Ата. Однако мало кто знает, что митрополит Николай был дружен с даугавпилсским священником Иоанном Дубакиным, которого он называл «героем духа». Судьба распорядилась так, что будущий священноисповедник Николай Могилевский (в миру Феодосий Никифорович), будучи учителем второклассной церковной школы, в 1902 году пришел к настоятелю Ниловой пустыни с просьбой принять его в монастырь. Игумен встретил обтрепанного учителя ласково, благословив приходить через год, если не пропадет желание уйти от мира. Феодосий Могилевский вернулся в Нилову пустынь в 1903 году, и был зачислен в послушники.
Отметим, что Нилова пустынь находится на острове озера Селигер. На берегу этого озера стоит город Осташков. В то время, когда Феодосий приходил поступать в монастырь, Иван Дубакин, сын сельского священника Тверской губернии, учился в духовном училище Осташкова. Через пару лет он поступил в Тверскую духовную семинарию, которую благополучно окончил в 1908 году.
К этому времени Ф. Могилевский уже был пострижен в иноки с именем Николай в честь чудотворца Мир Ликийских. В 1905 году его рукоположили в иеродиаконы, а через несколько месяцев – в иеромонахи. Николай Могилевский вплоть до 1907 года неотлучно жил в монастыре.
Таким образом, Иван Дубакин и Николай Могилевский некоторое время жили практически в одном городе, однако, по всей видимости, даже не подозревали о существовании друг друга. Да и что общего могло быть между 15-16 летним юношей, которым в то время был И. Дубакин, и скромным монахом Николаем, который был на 11 лет старше?
По-настоящему встретиться и подружиться на долгие годы Ивану Дубакину и Николаю Могилевскому удалось лишь в Орле в 1927 году. И. Дубакин священствовал в городском Архангело-Михайловском храме, а Н. Могилевского назначили архиепископом на Орловскую кафедру.
За прошедшие до этого времени 20 с лишним лет многое изменилось не только в личной жизни И. Дубакина и Н. Могилевского, но и в стране в целом. Рухнула царская империя. На ее место пришла безбожная власть, которая всяческими путями пыталась уничтожить Православие.
В чем же сошлись только что освободившийся из мест заключения священномученник, и уже осужденный исповедник? В стойкости в вере. И Николай Могилевский, и Иоанн Дубакин были стойкими противниками обновленчества, за что и поплатились в 1932 году, когда оба, вместе с сотней других несчастных, получили по пять лет лагерей за участие в мифической организации «Ревнители церкви».
Вскоре после назначения в Орел, Николай Могилевский был вынужден выйти на покой, так как управлять епархией, в которой храмы закрывались один за другим, священников, монашествующих и простых мирян хватали и сажали в тюрьмы без суда и следствия, было практически невозможно. Владыка жил подаяниями своих духовных чад.
Протоиерей Дубакин тем временем совершал редкие службы в Михайло-Архангельской церкви. Доходы были минимальные. Его большая семья бедствовала. Каждый час ждали ареста, расстрела или высылки.
Подробности событий этих лет неизвестны. Как возникла и развивалась дружба архиепископа и священника, мы тоже не знаем. Однако до нас дошли письма владыки Николая, которые он писал своему духовному брату Иоанну в послевоенное время. «13 лет, нас разлучившие, не ослабили моей любви к Вам и молитв о Вас. Орел, Михайловский храм, его настоятель — всегда в памяти моей», - писал Н. Могилевский в 1945 году И. Дубакину.
«30/17.III.45 г.
† Милость Божия буди с Вами!
Вчера получил, мой друг дорогой, Вашу неизъяснимо радостную весточку. Чувство Вашей радости целиком передалось через письмена моему сердцу, вызвав особый восторг умиления и слезы во мне. Все пережитое Вами, таким близким стало мне: Ваша радость — моя радость; Ваша печаль — моя печаль.
Мне особенно приятно услышать о том, как мужественно Вы выносили жизненные удары. Вы герой духа. Я узнаю Вас. Вы стали адамантом; потеряв драгоценного сына, Вы не пали духом, но, подобно Иову, находите утешение в благоразумном рассуждении. Таков взгляд Ваш на печальные явления истинен — он оправдывает себя последующей жизнью.
Симочка живет жизнью блаженства; он перешел и зачислен в полк воинов небесных. А что радостнее, вожделеннее может быть для родителей, как сознавать, что дар Божией любви, их сын или дочь спасены?! Симочка уже спасен и от бурь земной жизни и от страданий за гробом. Успокаивайте себя, мой родной, тем, что чудный цветок, Вами насажденный, благоухающий ароматом девственной чистоты, Вы передали в руки Садовника Небесного: будьте бодры духом, Вы и мамочка его!..
Вы верите в возможность нашего свидания, а может быть, и совместного снова служения, — и я верю, и весьма этого хочу. Часто мечтаю о милом Орле. Кстати, постоянного хозяина пока там нет. Конечно, по окончании войны, Вам надлежит снова взять на себя служение, к которому влечет Вас сердце Ваше. Всему свое время: воздали \"кесарево — кесарю\", воздайте \"Божие — Богови\". Это не сейчас, а потом. Придет время \"когда мир истомится от слез, захлебнется в крови, и подымет к ЛЮБВИ, к Беспредельной Любви, очи, полные скорбной мольбы\". И тогда Вы будете очень нужны.
Не судил мне Господь быть на Соборе, а судил быть здесь...
Все этапы моей жизни со дня нашей разлуки были проявлением Промысла Божия о мне. С 27 июля 1932 года я отправлен был в \"командировку\" в Воронеж, где пробыл 9 месяцев. После отбыл в г. Темники, Алатырь Чувашской республики, Саров — и так пропутешествовал 5 лет.
С 1937 по 1941 год проживал около Москвы. Часто и подолгу проживал у почившего Патриарха Сергия, пользуясь его отеческой лаской и помогая ему.
С 27 июня 1941 года начальство нашло нужным послать меня в Саратов на 6 месяцев, потом в Актюбинск на 3 месяца и, наконец, в Челкар, с его сыпучими песками, горячими ветрами, трескучими морозами зимой и зноем летом. Ни деревца, ни кустика травки приятной...
При этой окружающей дикой природе, я все же имею великое духовное утешение, что скрашивает мое одиночество. За отсутствием здесь священнослужителей, я приглашен к служению. Имеем молитвенный дом, где литургисаю (по-иерейски), совершаю всякие требы; особенно приятно было совершить уже более 15-ти бракосочетаний. Имеем колокол, а ко дню Святой Пасхи зазвоним во все четыре.
Получаю из Москвы ежемесячный журнал Московской Патриархии. Очень интересный, советую и Вам его выписать (адрес: Москва, 34, Чистый 5, Редакция М. П.). Годовая цена 100 рублей. В нем выявляется жизнь нашей Церкви с ее событиями. Издан Православный Церковный Календарь на 1945 год.
Как Вам должно быть известно, открыт с трехгодичным курсом Богословский институт и при нем Пастырские курсы.
Жизнь церковная бьет ключом. Нива Христова зовет к себе ее \"делателей\"...
А все же милая родина грезится мне... К ней моя мысль, все мое сердце, хочется снова, как когда-то, послужить ей — здесь не то: там ширь, простор, нивы... Пойдем, пойдем, но пойдем вдвоем... нам не скучно будет там...
Мое одиночество разделяет мать Вера (Вы ее знаете): она сопутствовала мне во всех моих командировках, прибыла и сюда. Просит принять Вас ее привет, а я при этом, все мои наилучшие пожелания Вам, Надежде Митрофановне и Анечке. Здравствуйте!
С любовью сердечной А. Николай.»
И. Дубакин вернулся к церковному служению в 1946 году, вскоре после освобождения из лагеря (с 1932 по 1945 год он отбывал срок в Медвежьегорске, где последние годы выполнял работу бухгалтера). На семейном совете решалось, куда ехать: к отцу Николаю в Казахстан, или в Латвию, где уже служил принявший сан старший сын Ивана Дубакина – Владимир. Победили семейные узы и отсутствие привычки жить в жарком, сухом климате. Так И. Дубакин и оказался в Даугавпилсе, где был благочинным Даугавпилсского и Лудзенского округов, настоятелем Свято-Борисо-Глебского собора с февраля 1946 по июль 1947 года. Затем семья И. Дубакина перебралась в Ригу, где он стал настоятелем Иоановского храма.
«28.XII.49 года.
† Милость Божия буди с Вами!
Мой дорогой сердцу, о. Иоанн!
Сердечно благодарю Вас за милое, искреннее поздравление со днем Ангела. Благодарю и всех сущих с Вами меня почтивших своими поздравлениями. День этот прошел весьма торжественно. Народа было — видимо-невидимо: ведь один только храм в столице в честь моего угодника. Духовенства, сослужившего мне, было 7 иереев, один архимандрит и три диакона.
После молебна были зачитаны поздравления и телеграммы от духовенства епархии и из других городов.
После благословения народа (от первого, до последнего), длившегося 1 час. 30 мин. была в канцелярии епархиального управления устроена трапеза для \"братии\", то есть духовенства, на тридцать человек. Трапеза прошла в приятных беседах, просто и единодушно.
Вечером в моем помещении была устроена другая трапеза для \"дам\", пожелавших поздравить своего именинника. И здесь радушие и искренность. Здесь воспоминания о Ниловой пустыни, где в этот день 45 лет тому назад скромный послушник ее Феодосий Никифорович принял постриг в мантию с именем Николай. Воспоминания об Орле, где тоже было хорошо, что своей волей не ушел бы... Так знаменательно прошел этот день, обще нам дорогой, и закончился уходом гостей после, когда часы пробили двенадцать...
Не могу не поделиться и другим торжеством, связанным с моим именем: это юбилей 30-летия моего епископства. Был будний день (20 ноября, то есть 2 декабря), но торжества он не ослабил. Духовенства своего и приезжего сослужило мне: архимандрит, тринадцать иереев, пять диаконов. После молебна, как принято, адреса, приветствия, телеграммы.
Обед, устроенный на средства духовенства епархии, было добровольным выражением незаслуженной мною любви. На эти средства была приобретена приличная обстановка (полная) для моего дома, скромного, но собственного.
В этот день я был обвеян любовию отцов и мирян. Это в моей практике архиерейства был единственный случай такого чествования. Конечно, не нам, не нам, а Имени Твоему слава!
Все это торжество показало, как русские люди любят своих архиереев, почитая в них высокий сан Священства...
Глядя на отдельные предметы в комнате, невольно вздохнешь молитвенно о дарователях... Да! Мы и без этого должны первым делом вздыхать о врученной нам Богом пастве — я о своей, вы о своей...
И чем дальше вглубь старости идут годы служения, тем глубже, тем явственнее чувствуется связь с паствой. Молишься, чтобы Господь не разлучил бы тебя в день оный от паствы твоей... Так она дорога, так сердцу близка... Ей не тесно в моем маленьком сердце... И было бы великой обидой, если бы меня разлучили с моим стадом духовным: \"Зде вселился, зде и покой мой\"...
Вот, мой дорогой друг, чем захотелось поделиться с Вами! Поздравляю Вас и всю Вашу домашнюю церковь с наступающим праздником Рождества Христова. Спасайтесь о Господе!
Братски целую, приветы, приветы... С любовию, Ваш А. Н.»
25.XI.50 г.
† Дорогой мой друг, отец Иоанн!
Вчера мне подали Ваше заказное письмо с вложением трех фото Вашего храма восстановленного: я много порадовался радостию Вашею — это подняло во мне дух бодрости, да... подняло с постели... Как так, спросите Вы?
...Под день Вашего престольного праздника (иконы Казанской Божией Матери) в 2 часа дня мне стало плохо настолько, что даже речь прекратилась на несколько часов — сознание не оставляло меня. Врачи нашли во мне острое переутомление и опасного для жизни ничего не нашли. Уложили меня в постель не меньше как на месяц для \"постельного режима\"... \"Покой, покой и еще раз покой\"... Лечения никакого не делают — это и меня, и верующих успокаивает. Вот я и лежу до сего дня...
Стал чувствовать себя крепче, хожу по комнате, громко пою \"С нами Бог\". А вчера пропел и всю Пасху. Видите, мне лучше. Плоть все еще немощна, а дух бодр.
Намерение есть, если Господь благословит, впервые выйти в храм 21-го, то есть в день Введения во храм Божией Матери. Помолитесь о болящем и в недужии сущем. Еще слаб, и почерк мой слаб.
Еще просьба лично к Вам, мой добрый! Моя старая митра пришла в полную негодность, — думаем соорудить новую, но материала на ее верх (покрытие) не достать. Решили обратиться в Ригу и просить Вас: не достанете ли Вы хорошего глазета для покрытия, если не достать глазета, то, может быть, найдется гладкая, без рисунков, парча. Все сие на Ваше усмотрение. Посоветуйтесь с монашками Вашего монастыря, может быть, там митры делают, узнайте, сколько надо материала, и, если можно, то прошу приобрести и выслать наложенным платежом. Надо достать золотого, не толстого, шнура 4 метра, и чего-то золотого на опушку. Монашки все это могут достать. Помогите, что можно беде нашей.
Вы знаток, Вы художник и все на Ваш вкус и усмотрение сдаю. Быть может, монашки кроме этого сделают новую митру? Или, может быть, кто-нибудь из митрофорных продает хорошую митру — готов купить.
Простите за нелегкую нагрузку, — больше к кому мне обратиться? Буду ждать весточки, а пока простите: видите, почерк все слабеет... уже устал. Окрепну, тогда подробно отвечу на Ваше приятное письмо.
Мои и мать Веры, которая особое о мне имеет попечение, приветы двоим Надеждам. Здравствуйте! Господь с Вами!
С любовию, Ваш А. Н.»
«28.VI. 12 час. дня 51 г.
† Дорогой и незабвенный отец Иоанн!
Сейчас получил Ваше \"авиаписьмо\". Сердечно благодарю за память о худости моей, но прошу любовно простить меня за столь краткий и спешный ответ: в час дня я должен выехать по епархии на своей \"Победе\". Поездка займет 2-2,5 недели. Хоть и слабовато чувствует себя мое сердце, но соскучился так долго сидя дома, да и служебный долг того требует: где освящать будем молитвенные дома, где мирить причт и церковный совет и подобные дрязги разбирать. Надлежит посетить 12 приходов... Бог поможет!
...Митра! Рижская митра была большой неожиданностью и для духовенства, и для алтарников, и для верующих вообще. О ней я никому не говорил. Облачился в Пасхальную Заутреню, а митру сию временно спрятал. Пришло время ее надевать... Ищут старую митру, и не найдут... Волнение... Я и говорю: \"Ну, давайте, какая есть... Вон митреница железная\"... Раскрыли... и все были удивлены приятно — \"Откуда такая?\", \"Кто дал?\" — \"Ласточка из Риги в носике принесла!\"... Приятно было...
Иду в крестный ход и слышу: \"Смотрите, смотрите, у владыки чудная, новая митра...\" Да!.. Митра красавица. У нас ее зовут \"Рижская красавица\"!
Вспомнив этот момент, в чувстве радости объемлю Вас и братски целую и много, и много благодарю. Желаю в радости провести день Ваш престольный!
А пока, простите, спешу. Приветы и благопожелания!
Целую любовно. Ваш А. Н.
Простите, машина у ворот.»
«Без даты.
День моего Ангела и престольный день Варвары Великомученицы, осчастливил приездом ко мне Новосибирский митр. Варфоломей, мой старый друг (89 лет). — Торжество бысть велие. Десять дней провел он у меня, в моей убогой келии. Беседам и конца не бысть. Вот и говорим с митр. Варфоломеем, а почему бы другу, лет помоложе о. Иоанну, не посетить нас и не принести радость дому нашему?... А хорошо бы было...»
Но встретиться так и не пришлось. В 1955 году владыка Николай отошел ко Господу. Вот, что сообщает о последних днях жизни святого церковный историк Вера Королева:
«В четверг 11 августа утром Владыка освящал дом для приехавших монахинь. Вечером того же дня он был приглашен на именины к соборному бухгалтеру и вернулся оттуда уже с недомоганием. Открылось острое сердечное заболевание.
В пятницу Владыка чувствовал сильную слабость, почти все время лежал. Срочно был вызван врач С. И. Зотов, который, прервав свой отдых в горах, приехал в тот же день. Угрожающего пока ничего не было. Врач обнаружил, правда, резкую аритмию, но кровяное давление было нормальным.
14 августа в 4 часа утра случился первый тяжелый сердечный приступ, длившийся три часа. От лечения уколами Владыка отказался и тогда впервые был применен кислород.
Затем был приглашен врач Романенко. Он назначил применение пиявок на область печени. Владыка потерял много крови, но получил значительное облегчение. Романенко настаивал на применении уколов и Владыка согласился.
Владыке приходилось переносить до десяти уколов за день: камфара чередовалась с кардиамином, делались вливания глюкозы. Но сердечные приступы, сопровождаемые удушьем и обильным потом, повторялись приблизительно через день и длились по нескольку часов.
Диагноз, поставленный Зотовым и подтвержденный Романенко гласил о наличии декомпенсации комбинированного порока сердца в соединении с кардиальной астмой, недостаточности коронарных сосудов и микрокардиосклероза. Болезнь усугублялась полным отсутствием аппетита.
В начале болезни Владыка со слезами просил отвезти его в храм, чтобы проститься с паствой, но врачи предписывали полный покой и поэтому горячее желание его не было удовлетворено.
Желая продлить дни жизни Владыки, врачи советовали ему переменить климат, надеясь, что это поддержит его здоровье, но Владыка, чувствуя неизбежность смерти, отказался от переезда, сказав: \"Здесь меня все так любят и я хочу умереть на руках своих чад\".
Молитвенное настроение не покидало Владыку во все дни его болезни. Часто лежа с закрытыми глазами, как бы безучастный ко всему, что кругом происходило, он поднимал руку и крестился. Иногда засыпал, но при пробуждении начинал молиться.
Бывало, спрашивал: \"Который час?\" — и благословлял издали свою паству, выходившую по его расчету в это время из храма, или стоявшую в храме во время богослужения.
По ночам особенно любил благословлять своих духовных чад на все четыре стороны.
Очень часто на дому у Владыки, по его просьбе, совершались чтения акафистов. По субботам в его комнате служили Всенощную и Владыка садился на постели и благословлял всех, подходивших приложиться к Евангелию. В воскресный день служили Литургию. Он всегда оживлялся во время молитвы, подавал возгласы, но временами впадал от слабости в забытье.
31 августа над Владыкой было совершено таинство Елеосвящения, в котором принимали участие семь священников, представители всех городских церквей во главе с архимандритом Исаакием (Виноградовым). Впервые испытав на себе действие этого Таинства, Владыка глубоко переживал его благодатность. Он почувствовал себя значительно лучше, так, что даже через несколько дней попытался встать с постели. Но все же это было ему не по силам и привело к новому обострению болезни.
О болезни Владыки телеграфировали во все приходы епархии, прося молитв духовенства и паствы. Началось ежедневное служение молебнов о недугующем.
Был во время болезни один замечательный день — 18 сентября, когда после принятия Святых Христовых Таин Владыке представилось, что наступила Пасха. Он требовал, чтобы все приветствовали его словами \"Христос Воскресе!\" и пели пасхальные стихиры. Пожелал встать с постели, оделся и сел вместе со всеми завтракать. «Как хорошо мы встречаем Пасху в этом году в своей семье!» — радостно сказал он.
По словам врача, и пульс и дыхание у Владыки были в это утро, как у здорового человека. Но такое состояние длилось всего несколько часов, затем пошло на ухудшение и в ночь с 20 на 21 сентября разрешилось тяжелейшим сердечным приступом. Была потеряна почти всякая надежда, но улучшение все же наступило, и Владыка прожил после этого приступа больше месяца.
В промежутках между сердечными приступами, Владыка интересовался церковными делами, заботился о передаче дел по управлению епархией, имел по телефону деловую беседу с епископом Ташкентским Ермогеном. Очень хотелось ему поправиться к Воздвижению, но этого не произошло.
Находясь в болезни, Владыка иногда как бы выходил из обычного потока времени. Тогда он как бы вновь попадал в свою любимую Нилову пустынь, и снова был там кассиром на пароходе или хлебопеком, на масленице \"пек блины\", то, как благочинный распределял по гостиницам богомольцев, собравшихся в огромном количестве к престольному празднику.
И тут же из далекого прошлого он возвращался в Алма-Ату, и переходил в будущее время. Как бы в предвидении своего погребения, он говорил о грандиозном Крестном ходе:
— Но откуда он пойдет, Крестный ход, из дома или из храма? Должна и милиция помочь, так много народу! — к этой мысли о предстоящем Крестном ходе Владыка возвращался часто.
Несомненно, были ему и видения. В начале болезни, когда стояли теплые дни и Владыка лежал в столовой, так как там было больше воздуха, явились ему св. прпп. Антоний и Феодосий, беседовали с ним и затем прошли в спальню.
— Их надо принять, — сказал Владыка окружающим.
Почти все время видел он юношу около своей постели, или маленьких детей, которых пытался гладить по головкам. Часто спрашивал дежурного врача: \"Кто это стоит?\"
Архимандрит Исаакий несколько раз наблюдал, как Владыка манил пальцем Кого-то, стоящего около печки или даже за стеной, но когда с той стороны подходил кто-либо из присутствующих, он недовольно отворачивался от заслонившего видение и в пояснение говорил: \"Там стоит Кто-то!\"
В воскресение, 16 октября, после причащения Владыка спросил: «Почему там стоят два инока? Отчего их не пускают? Я бы расспросил их об их жизни». Видел он еще целый \"сонм святителей\", и, вероятно, еще многое другое, о чем не мог рассказать, вследствие затруднения речи.
О трагической кончине протоиерея Петра Владыке не сообщили. Но в день отпевания о. Петра Владыка все время беспокоился, спрашивая окружающих:
— А какого священника сегодня хоронить будут?
— Никакого, — отвечали ему.
— Нет, я-то знаю!
И через некоторое время опять:
— А кого сейчас отпевают?
— Никого.
— Нет, я вижу, священник в гробу лежит, кругом стоят священники и два диакона! Почему от меня скрывают, кто умер?
Дня за четыре до смерти Владыка отчетливо произнес:
— Умирает иеромонах. Иеромонах умирает!
— Как его зовут? — спросили.
— Сергий, — ответил Владыка.
К кому относились эти слова, осталось неизвестным.
Говорил еще Владыка, что \"владыка Сергий живет по-соседству. Но ему очень трудно одному, ему нужно помощника\".
Скорую кончину Владыка предчувствовал с самого начала болезни. Он утешал своих близких, говорил, что так лучше — отрешившись от уз плоти, встречать своих духовных чад в Небесных обителях, указывая на них Богу со словами: \"Вот — дети мои!\" Но временами ему хотелось еще пожить хотя бы два года, чтобы лучше подготовиться к переходу в вечность.
Последние две с половиной недели была сделана попытка лечить Владыку гомеопатией. Уже измученный уколами, Владыка согласился и на это. Но всю свою симпатию проявлял по-прежнему к своему другу — доктору Зотову, оживляясь при его появлении и прося его проверить назначения гомеопата.
За все время своей болезни Владыка никогда не жаловался, не раздражался, любил пошутить, и врачи утверждают, что более кроткого и терпеливого пациента они не встречали.
— Все добренько! — скажет он, бывало, в виде утешения сестричке, или врачу после неудачного укола. Ухаживать за ним было радостно и почти неутомительно, несмотря на бессонные ночи.
К вечеру 22 октября Владыку одновременно посетили и Зотов, и гомеопат, и пришли к одинаковому выводу, что жить ему осталось дня три, что и оказалось справедливым.
Хотя Владыка не мог слышать их разговора, но с вечера этого дня у него появилось окончательное убеждение в неизбежности близкой своей кончины. Он стал уже определенно готовиться к смерти.
В воскресение 23 октября после последнего своего причащения Святых Христовых Таин, когда монахини в столовой запели было \"Совет превечный...\", Владыка из спальни, напрягая голос, закричал им: «Матушки, матушки, на этом поставим точку. Теперь начнем чин погребения епископа». Пение прекратили, но слез удержать не могли.
Предлагали в этот день Владыке чаю, теплого молока, но он отказался: «Больше мне ничего не давайте! Кушать ничего не буду. Все кончено. Я уже умер. Таков закон Божий. Я должен исполнить закон Божий». Лекарства тоже отказался принимать, а когда ему пытались давать насильно, выплескивал на пол. Некоторые видели, как он натянул на себя простыню, закрывшись с головою и произнес: «Я уже умерший!»
Особенно напряженно и громко молился Владыка в ночь с 23 на 24 октября. Можно было расслышать слова: \"Господи, не осуди мя по делом моим, но сотвори со мною по милости Твоей!\" Много раз повторял с глубоким чувством: \"Господи! Милости прошу, а не суда!\"
В понедельник 24 октября накануне смерти, Владыка еще немного говорил. Он сказал каждому что-либо особенно ласковое, как бы прощаясь. Около 5 часов вечера сделался у него сердечный приступ с острой болью, после которого он уже не говорил и лежал с закрытыми глазами, которые у него сильно болели и слезились.
Во вторник утром он нашел в себе силы несколько раз перекреститься при чтении у его одра акафиста святой Великомученице Варваре. В сознании был, по-видимому, до самого конца, движением головы показывая нежелание принимать лекарство и молоко. С ночи появились хрипы.
В 5-м часу дня 25 октября окружающие заметили приближение конца. Стали читать отходную, дали в руки Владыке зажженную свечу, и с последними словами канона на исход души, святитель тихо и спокойно испустил свой последний вздох. Это было в 16 часов 45 минут, когда в Никольском соборе зазвонили к вечерне в канун празднования Иверской иконы Божией Матери, Которой Владыка так любил сам возглашать: \"Радуйся, Благая Вратарнице, двери райские верным отверзающая!\"
Достоин замечания тот факт, что ровно десять лет тому назад, Владыка прибыл в Алма-Ату и вступил в управление Казахстанской епархией.
Архимандрит Исаакий и протоиереи Анатолий Синицин и Димитрий Млодзяновский облачили Владыку в священные одежды и, положив на стол, совершили у тела почившего Святителя первую панихиду.
Весть о смерти Владыки быстро разнеслась по Алма-Ате и по всей епархии, и вызвала глубокую скорбь паствы. К дому почившего началось паломничество. Всю ночь у тела митрополита Николая читалось Евангелие, всю ночь шел народ, чтобы в последний раз взглянуть на дорогое лицо Владыки.
После отпевания гроб с телом Владыки при пении ирмосов \"Помощник и Покровитель\" был обнесен вокруг собора, после чего процессия направилась к месту погребения — городскому кладбищу. По подсчетам сотрудников милиции за гробом следовало 40 тысяч человек. Народ шел и нес своего дорогого отца на руках до самого кладбища – 7 километров.
Кладбище тоже было переполнено народом так, что шествовавшее за гробом духовенство с трудом достигло могилы. У могилы отслужили литию, и преосвященный Ермоген предал земле тело почившего Святителя. Когда все было совершено, и возвысился могильный холм, покрытый венками, в тишине спустившихся сумерек, при сиянии Луны, все присутствующие пропели тропарь Благой Вратарнице, двери райские верным отверзающей.»
P.S. После смерти Николая Могилевского, митрофорный протоиерей Иоанн Иоаннович Дубакин прожил еще 33 года. Он пережил обвинение недоброжелателей в присвоении церковных средств, выплатив назначенную судом сумму. В 1962-м году отец Иоанн вернулся в Даугавпилс, где был вторым священником в Борисо-Глебском соборе и постоянным – в церкви Успения Пресвятой Богородицы. На Пасху 1968 года патриарх Алексий наградил И. Дубакина вторым наперсным крестом. Умер отец Иоанн в ночь на 8 июля 1968 года, после совершении праздничной службы в честь своего небесного покровителя Иоанна Предтечи. Похоронен он на даугавпилсском православном кладбище слева от церкви Николая Чудотворца. Автор: Юрий Петровский
|
