Никто толком сказать не может – когда же он появился в Даугавпилсе, а затем и в театре. По романтическому рассказу Марины Орловской, какое-то время Саша Белов жил в одной квартире с Игорем и Ниной Осмоловскими. И у него была отдельная комнатка, куда никто не осмеливался заходить. Нина Венедиктовна была заведующей клубом на Старом Форштадте, а Марина Адамовна проходила у нее практику. Нина Осмоловская, добрая душа, приглашала к себе неимущую стденческую братию, стараясь по возможности вкусно их покормить, а готовила она – изумительно! Когда шумная компания рассаживалась за столом, с песнями и байками проводя время, из своей комнаты выходил Саша и присоединялся к пирующим. Немножко застенчивый, немного замкнутый, он постепенно оттаивал среди шумного, неугомонного молодняка и вливался в общее веселье.
Но Вера Ивановна Вейнбаум рассеяла романтические представления о неприкосновенной комнатке и о том, что он у Осмоловских ее снимал. Все оказалось прозаичнее. В 1959 году директором театра был незабвенный Станислав Брок. И он добился, чтобы Осмоловским и Белову дали на ул. Парадес одну общую квартиру. Такая маленькая театральная коммуналка.
Игорь же Осмоловский ничем не прояснил появление Саши в городе. Только сказал, что сначала Белов работал по школам, преподавал рисование, вел драматические кружки, а уж потом попал в театр. Как бы там ни было, но первый спектакль, в котором появилась в программке его фамилия – это «Разлом» Б. Лавренова. 1952 год. Саша играл там Пятого Матроса.
Так что остается загадкой, какой воздушный поток принес этого застенчивого, скромного паренька с берегов озера Разнас, с маленького хуторочка его мамы, где они проживали вдвоем, в город Даугавпилс. Театральный коллектив со своими спектаклями исколесил всю Латвию, до самых укромных уголков, возможно, что на эти выездные выступления ходил этот восторженный хуторянин, что они-то и зародили в душе у Саши такую страстную любовь к лицедейству.
Специального образования у него не было. То есть театрального. Но так велика была его любовь к сцене, к спектаклям, что он преодолевал и застенчивость свою, и зажатость, и с каждой сыгранной ролью поднимался все выше, выше и выше. Только маленькими, никому не заметными шажочками. А что еще, кроме любви, способно подвигать нас на невиданные подвиги?
А еще был у Саши один недостаток, который, по-видимому, больше всего провоцировал его на замкнутый образ жизни – у него был поврежден правый глаз. Леня Лапинский всегда фотографировал Белова только слева, чтобы не выказывать лишний раз физическое увечье. Да и на сцене Саша старался появляться слева, становиться левой стороной к зрителю, то есть создавалось лишнее напряжение оттого, что надо было помнить об этом недостатке.
Первоначальные свои сценические шаги Саша делал под руководством разных режиссеров – Белякова, Торского, Фариновского, Медведева, Свободина, Федорова и других. Но вот в театр в 1959 году возвращается Борис Рощин – режиссер, который и из камня мог выжать любое из чувств, не то, что из живого человека.
Рожин ставит полуоперетту-полуспектакль «Интервенция» Л. Славина. И сложную, острохарактерную роль сыночка мадам Ксидиас – Жени Ксидиаса получает Саша Белов, совершенно далекий от каких бы то ни было отрицательных поступков и деяний. И с помощью опытного режиссера Саша сумел создать образ такого законченного негодяйчика, такого подленького, такого гаденького, что даже пресса отметила его работу, как выступление высочайшего класса.
По самым скромным подсчетам, Саша Белов сыграл на нашей сцене более 50 ролей. Были спектакли, где ему приходилось выходить на сцену в двух, а то и в трех ролях. Он играл абсолютно все, что бы ему ни предложили. Он и рад был любой роли, лишь бы вечером, когда загораются и гаснут лампы над зрительским залом, погружаться в этот сладостный дурман, выходя на сцену то героем-любовником в «Разоблаченном царедвореце», то маленьким старичком в «Спридите», то официантом в «Четверо под одной крышей», то цыганом в «Бесприданнице», то слугою и Лешим в сказке «Аленький цветочек», то немецким солдатом в «И один в поле воин», то Вишенкой в «Приключении Чипполлино», то письмоводителем а «Престеплении и наказании» - всего не перечислишь!
«Кто однажды испил из той чаши, тот отравлен будет навек!» - как метко заметил кто-то из театральных работников. Вот так и Саша погружен был в этот омут с головой, вся его жизнь была подчинена одному стремлению – играть! А в свободное время он успевал ставить спектакли на латышском языке в 1-й школе, в Доме пионеров, в центральном Доме культуры, где он работал на пару с Николаем Васильевичем Осмоловским. То есть ту деятельность, с которой он и начал жизнь в Даугавпилсе, он не прервал с выходом на театральную сцену.
Местная газета не раз рассказывала о нем, как о постановщике спектаклей, особенно, когда они выходили победителями зонального смотра-конкурса - это «Два капитана» и «Морские ворота».
- Какой это был замечательный человек, - восклицает с жаром Вера Ивановна Вейнбаум, - скромный, добрый, никогда не старался кого-то обидеть неловким словом, спешивший на помощь, независимо от того, попросили его помочь или нет. Очень заботливый, все чувствующий. Я так думаю – Сашешенька очень тосковал по оставленной дома маме, по домашнему уюту, по своим привычным с детства прекрасным местам на берегу любимого озера. Он в последние годы пребывания здесь все чаще говорил: «Уеду домой, к маме, к тихой хуторской жизни».
Затоскуешь тут, когда дело всей твоей жизни, любовь с первого взгляда внезапно оборвалась после 12 лет дурмана, резко и навсегда. В июле 1963 года приказом свыше Даугавпилсский театр был ликвидирован, труппа распущена, актеры, имевшие специальное образование, разлетелись по всему Союзу, а куда ж было таким, как Сашенька – учиться в театральную школу поступать поздновато, а без документа кто рискнет взять неизвестно кого, когда дипломированные актеры остались невостребованными в своих театрах?!
Жизнь продолжалась. Саша работал преподавателем рисования в школе, по вечерам продолжал заниматься со студийцами драматических коллективов, и это, видимо, было его единственной отдушиной. Он вел довольно замкнутый образ жизни, друзей и приятелей у него не водилось. Поэтому рассказ Марии Адамовны Орловской только подтверждает, что Саша держался особняком, и лишь изредка присоединялся к их шумной студенческой компании.
Последний раз в качестве актера ему довелось выйти на сцену, когда Николай Васильевич Фариновский решил собрать всех вместе оставшихся в городе актеров и поставить с ними к очередной юбилейной дате спектакль «Тяжкое обвинение» Л. Шейнина. В нем приняли участие: Н. Фариновский, М. Метелица, Г. Щербик, М. Орлова, Н. Осмоловский, Б. Хмельницкий, Л. Радченко, Ф. Орлова, Н. Мишина (Чтчан), О. Чапля, Н. Прозор и целая группа самодеятельных артистов. Роль следователя прокуратуры Сергея Михайловича Каргина исполнял Александр Белов. Было это в 1967 году. Четыре года спустя после закрытия театра.
А в 1971 году с коллективом латышской драматической студии Саша Белов поставил свой последний спектакль «Блудный сын» Блауманиса. Вера Вейнбаум, тогда уже работавшая в ДК № 1, очень активно взялась помогать Белову в подборе париков и костюмов, за что благодарный Сашенька преподнес ей театральную программку со следующей надписью: «Вера Ивановна! То, что «Блудный сын» сегодня вышел на большую сцену и очень хорошо выглядит – Ваша заслуга и помощь. Большое Вам спасибо!»
Тоска и неустроенность разъедали Сашину душу все больше и больше. Не умея победить свою робость, он все сильнее замыкался, и не мог ни семьи создать, ни довольствоваться только ученическими спектаклями. Играть хотелось самому. А разговоры по поводу открытия театра заново продолжались годы и годы, унося последние надежды. Позвонившая мне женщина, назвавшаяся работником ГОРОНО, лишь подтвердила тоскливое настроение Белова – он упорно всем говорил, что вернется на хутор к маме, что мама там одна, что ей тяжело без помощи, и что ему пора возвращаться в родные края.
И он оставил дружественную семью Осмоловских, школьные коллективы и уроки рисования – а Саша прекрасно рисовал – и вернулся к своему озеру Разнас, к своему дому. Но не нашел и там ни успокоения, ни тепла. Ему хорошо было только в стенах театра, на сцене. Только там, где надо было выворачивать душу наизнанку, перевоплощаться в абсолютно разных людей, становиться смелее, открытее и проще, чем ты есть на самом деле. Там было все понятнее и ближе его романтическому настрою. Там была его настоящая жизнь.
…Где-то на берегах озера Разнас успокоилась его мятущаяся душа. И никто не знает – когда и где. Как пришел ниоткуда, так и ушел в никуда. А вот память о себе оставил хорошую. И все, с кем довелось ему встречаться, помнят его застенчивую, как бы извиняющуюся улыбку и чуть в бочок наклоненную голову, и взгляд, всегда направленный вправо.
Помянем же и мы добрым словом доброго человека, никому, кроме себя, не причинившего никаких обид и неприятностей, на свою беду полюбившего сценическое искусство больше жизни и отдавшего ему свои лучшие годы и самые лучшие помысли. Автор: Ольга Корнилова
|
