Бывает так, что человека узнаешь постепенно, день за днем. Бывает, что ты его знаешь лет 20, и вдруг один поступок открывает в его душе такие тайники, о которых ты и не подозревал. А бывает, что одна-единственная встреча невзначай дает тебе понять основное и главное, что есть в человеке. Так случилось у меня с Марией Орловой. Мне с нею пришлось столкнуться при обстоятельствах весьма оригинальных, мы общались всего неделю, но главное качество Марии Степановны проявилось сразу, сочно, спонтанно, а, следовательно, было подлинным. Далекий уже 1987 год. Зимою в Даугавпилсе случилось ЧП. Из-за халатности на электростанции вылилось на землю больше двух тонн мазута. Запасного не было. Пришлось просить о помощи соседей. Пока к нам ехало топливо из Беларуси, в центре города были заморожены многие квартиры из-за неопытности некоторых мастеров. Старые же слесари не поленились ночью обойти свои участки (а мороз жал под 37°) и слить из системы отопления воду. Тем они и спасли свои дома. А вот жителям с замерзшими батареями пришлось туго: когда в их квартиры хлынула горячая вода, радиаторы стало нещадно рвать, и кипяток хлестал через дырки в стенах прямо на улицу. И потом долго еще ледяные каскады украшали торцы домов по ул. Кандавас, Виенибас, Кр. Валдемара.
Вот эти пострадавшие от затопления квартиры и должно было ремонтировать ПУЖХа. У Марии Степановны была залита кухня, и меня отрядили к ней провести косметический ремонт.
Естественно, когда работаешь у человека семь дней подряд, знакомишься с ним поближе – он наблюдает твою работу, что-то расспрашивает, что-то рассказывает о себе. (У меня, во всяком случае, с подопечными завязывались дружеские беседы. Со всеми, кроме одного. Вот этот один – больной, одинокий старик, чуть тронутый умом, сначала восхищенно цокал языком по поводу качества моей работы, а потом накатал жалобу.)
Мария Степановна сразу же рассказала о том, что она актриса нашего театра, что театр ставил оперетты, но потом его взяли и закрыли совершенно несправедливо. Что их поотправляли на пенсию, а они еще полны сил и могли бы играть и играть, и что им до сих пор все обещают снова возобновить работу театра и они еще сыграют. Она то и дело упоминала Щербик, Фариновского, Шевкалюка. И удивлялась моему отнюдь не малярному разговору. Я ей пояснила, что вообще-то я художник-оформитель, но поскольку такой ставки нет, то записали меня на свободную должность маляра. А уж если я числюсь маляром, а ЖЭУ-1 сейчас позарез требуется именно маляр, то меня и обязали быть им, пока не кончатся ремонтные работы. Слово за слово, и я поведала ей о нависшей надо мной неприятностью. Надо было видеть, как она завозмущалась, загорелась праведным гневом, засобиралась сразу же идти к моему начальству, чтобы восстановить истину:
- Как это так? Человек так чистенько и аккуратно работает, какие могут быть жалобы и претензии? Краску не разливает, побелку промыла старательно, за собою все тут же протирает – я таких маляров и не видела ни разу. Все делает быстро, без волокиты и проволочек. Нет, я сейчас тут же пойду в ЖЭУ и сама расскажу все, что вижу! И в газету напишу…
Мне с трудом удалось остановить пожилую женщину, и уговорить ее никуда не ходить – мол, все само собой образуется.
Но вот эта мгновенная реакция – немедленно встать на защиту обиженного, меня просто потрясла. Кто я ей? Она меня в первый и последний раз видит, какое ей, казалось бы, дело до того, что со мною происходит? Ну, посочувствовала, как все старушки поступают, или просто молча выслушала – и дело с концом. Нет, она моментально ринулась в бой!
…Я теперь часто сижу на кладбище у изголовья этой удивительной и непостижимой женщины. Узнаю что-то о ней, о ее трагической судьбе и не перестаю удивляться – сколько же может вынести горя, страданий наша русская женщина и не озлобиться, остаться доброй ко всем, кто обижен, может, и меньше ее, сберечь душу от ржавчины и злости, одарить любого своим участием, своим теплом.
Пусть этот эпизод в ее жизни такой был маленький, но я благодарна судьбе, за то, что она дала возможность подглядеть хотя бы его в ее нелегкой, порою, даже трагической жизни.
Она поступила в народный театр Незлобина, прошла у него прекрасную школу мастерства актерского и отношения человеческого. Вышла замуж – неудачно. Муж много пил, дома от него не было никакой пользы. Она научилась все делать сама, и все свои проблемы решала тоже сама. У нее был любимый сынок Сашенька. Война ворвалась в их жизнь каким-то странным явлением. С одной стороны - где-то гремели выстрелы, лилась человеческая кровь, по городу нельзя было ходить по вечерам, сгоняли в гетто евреев, кого-то отправляли на работы в Германию, с другой стороны – открывались магазины, театры, фотоателье, - словом, жизнь должна была под дулами орудий снова стать мирной и красивой.
Священник Ладинский видел дальше и глубже многих горожан. Он вместе с режиссером Новиковым собрал под свое крыло молодых людей, благодаря чему в Даугавпилсе вскоре снова заработал русский драматический театр. Об этом с помпой сообщает маленькая газетенка «Двинский вестник». Днем актеры работали на предприятиях, а вечером проводили репетиции и давали представления. И на момент выпуска вот этого номера газеты уже было сыграно 70 спектаклей, которые посетило 15 тысяч человек. Из актеров в газете называются только Орлову, Новикова и Пузена (то бишь Пузепа – в газетную статью вкралась опечатка). Больше ничьи фамилии не упоминаются. Они начинают свои выступления с пьесы Островского «Без вины виноватые». (Интересно, что советский период театра также начинается с этой же пьесы, а в 1951 году Борис Рощин в третий раз возвращает пьесу на даугавпилсскую сцену.)
Едва только удались бои в сторону Риги, как Мария Степановна одного за другим хоронит своих стариков. А на сцене играет Кручинину в «Без вины виноватых» и Пелагею Егоровну в пьесе «Бедность не порок».
А в 1947 году она теряет и своего единственного и горячо любимого сына, которого звала Шуриком. Она осталась одна. В пору не только завыть от боли и горя. Но она – актриса, и должна каждый день выходить на ярко освещенную сцену, петь, смеяться, делать публика красиво и никому не показывать свою душу. Подумать только – она пережила сына на 50 лет!
В театр с появлением Рощина вливаются новые, более энергичные силы, появляются мощные актрисы – Фаина Валицкая, Елена Черная, Ольга Скибинская. Чуть раньше них крепко занимает свое место молодая Радченко. А Мария Степановна прочно устраивается на ролях бабушек, пожилых женщин, молчаливых жен номенклатурных работников. Ей импонирует взрывной характер Бориса Рощина, его шумная, феерическая деятельность.
- Он, как фонтан бьет струями воды, плескал в разные стороны идеями и находками, растрачивая и свои нервы и свое сердце полной мерой, ничего себе не оставляя, - вспоминала потом сама Мария Степановна. – И работать с ним было одно удовольствие.
А я никак не могу понять – как же они жили? Чем питались? По полгода не платили зарплату. Едва только армия откатилась от города, как актеры стали выезжать с шефскими концертами на передовую. Надо было петь другие песни, читать другие стихи, ставить другие пьесы. Вместо привычного буржуазного уклада – какой-то советский образ жизни, да еще разбитый снарядами город, да еще болезни и голод. Ну, кто-то из местных огородиками пробавлялся. Но остальные? А на фото посмотришь – белозубые улыбки, ясный взгляд и никакого уныния. Вот загадка природы!
Мария Степановна жила сначала в том доме, где всегда у нас был пивбар. А со строительством Черемушек смогла получить квартиру на ул. 5-го Августа, 25.
И, кроме своих сценических дел, у нее полно дел… благотворительных. Кого-то устраивала с жильем, кому-то помогала получить работу, кого-то просто подкармливала, посылала шоколад и конфеты. А гастрольные поездки? Нет гостиниц в маленьких поселочках, куда им приходится ездить с концертами. Артисты то где-то в клубе переночуют, то в школьном спортзале, а то и прямо в классах устраиваются. Примусы да керосинки тогда были приборами для приготовления пищи. И это все возилось с собою, и нельзя было оставить эти воспламеняющиеся агрегаты без присмотра. И выступления сводились к маленьким отрывочкам из ведущих пьес. А надо было ехать даже из-за такой малости. Потому что это давало дополнительный заработок и, конечно, свежие деревенские продукты.
Только что проводили из театра Рощина, ан на пороге другой, еще более мощный мастер театральных дел – Сергей Эрнестович Радлов. Он приехал вслед за актерами, вернувшимися из лагерей – Яковлевым, Демидовым, Орловым. Новая эра начинается – эра невиданного взлета, постановка просто эпохального спектакля, что заставил заговорить о театре Даугавпилса уже на мировом уровне. А Марии Степановне грустилось по прежнему режиссеру, по его кипучему темпераменту, когда каждая репетиция – праздник, когда каждый день – открытие. Тем не менее, в радловский период она играет одну из наиболее сильных своих ролей – жену кулака Роплайните в пьесе Блауманиса «Блудный сын». А в «Браке по дружбе» – тетку Лелио, в спектаке-феерии «Где эта улица, где этот дом» - саму себя, Марию Степановну.
Сколько ролей! Сколько выходов на сцену! Сколько характеров и судеб! И все такие разные – мощные, хлипкие, грустные, балагуристые, подхалимские, сильные духом и немощные возрастом, улыбчивые, завистливые, жадные и добрые, красноречивые и молчаливые. Список ее ролей зашкаливает за цифру восемьдесят. И при этом, заметьте, никаких почестей, никаких званий, никаких особых примет. А все почему? Да потому, что имела несчастье играть в театре еще при немцах. Какие уж тут почести? Спасибо, что в лагерь не сослали.
Закрытие театра было для Марии Степановны крахом всех надежд и планов, но и эта беда не сумела сломить ее жизнелюбивого характера. Она идет в школы, в учреждения, предлагает свою посильную помощь в обучении ребят правильной сценической речи, чтению стихов и литературных отрывков. Когда же в Даугавпилсе зародилось общество «Русичи», она становится завсегдатаем всех его мероприятияй. И Пушкинские вечера, и Пастернаковские чтения, и Дни памяти Есенина, как и просто Дни поэзии становятся отдушиной в ее одинокой жизни. Как это прекрасно, когда опытный актер своим хорошо поставленным голосом читает детям прекрасные стихи великих поэтов. На этих вечерах она снова вместе с давним другом и коллегой по театру Николаем Васильевичем Осмоловским. А с ним вместе и более молодая актриса бывшего театра - Галина Михайловна Щербик.
И еще одно непростое дело тихо и скромно выполняла Мария Степановна – она провожала в последний путь всех своих коллег, одного за другим. Провожала и по долгу совести, и по долгу сердца. И старалась их устроить всех в одном месте. Потому так и получилось, что большее количество актеров похоронено на старообрядческом кладбище – Таранов, Брилинг, Врубель, Успенский, Фариновская, Скибинские, да и сама Мария Степановна легла рядом со своим Любимым Шуриком, испив до дна горько-сладкую чашу жизни. Она не дожила до своего 90-летия чуть меньше года. А случайные люди, кому довелось соприкоснуться с нею, до сих пор вспоминают ее добрым словом и благодарят судьбу за встречу с нею.
В народе ее любили. Как вы думаете, можно ее считать народной артисткой? Давайте присвоим ей это звание. Она его заслужила всей своей жизнью. Автор: Ольга Корнилова
|
